— Насколько комфортно себя чувствуешь в новой категории?
— Пока тяжело. Девочки там помощнее, многие годами выступают в этом весе, у них совершенно другая база. Я только осваиваюсь. Прибавить почти 10 килограммов к соревновательному весу и при этом сохранить подвижность и технику — это отдельная работа. Где‑то не успеваю по силе, где‑то по стабильности. Но мне нравится сам вызов: ты выходишь и понимаешь, что рядом настоящие «монстры» штанги, и твоя задача — стать одной из них.
— Какие плюсы и минусы ты видишь в выступлении в более тяжелой категории?
— Плюсы в том, что организм меньше изнашивается из‑за постоянных «сгонок». Не нужно за неделю до старта мучить себя, выгонять по 3-4 килограмма, считать каждый грамм воды. Я могу тренироваться чуть объемнее, спокойно набирать мышечную массу, не боясь, что потом придется резко сушиться.
Минусы — большая конкуренция именно по абсолютной силе. Тут уже не получится «вытащить» за счет техники или грамотной тактики. Все сильные, все ровные, и любая ошибка стоит медали. Но такая планка заставляет расти.
— Ты уже упомянула, что два года вообще не тренировалась. Почему так резко ушла из зала?
— Честно? В какой‑то момент просто опустились руки. Я была очень обижена на систему и, наверное, на весь мир. Дисквалификация, постоянные обвинения, недосказанность, ощущение несправедливости — все это копилось. Я не видела смысла приходить в зал, рвать себя, если не понимала, смогу ли вообще вернуться.
Плюс психологически тяжело, когда ты привыкаешь к статусу спортсмена сборной, а потом тебе говорят: «Два года — в стороне». Я даже смотреть соревнования не могла — переключала, чтобы не злиться и не расстраиваться.
— Давай подробнее о дисквалификации. Из‑за чего она произошла?
— История банальная и, к сожалению, не уникальная. В одной из добавок, которую я принимала, оказался запрещенный компонент, о котором ни я, ни тренер не знали. Препарат был с сертификатами, продавался официально, нам его рекомендовали как обычный спортивный батончик, условно говоря. Но антидопинговой лаборатории хватило следов вещества, чтобы снять меня со стартов и наказать по полной.
Самое обидное, что я никогда сознательно не шла на риск. Я знала, что у нас проверки — это норма, и всегда всё сдавалась честно. И вдруг — такой удар.
— Тебя долго не отпускало чувство несправедливости?
— До сих пор, если честно, не до конца отпустило. Я знаю, что не обманывала, и при этом получила клеймо «дисквалифицированной». Но со временем я поняла, что либо я продолжаю вариться в этой обиде, либо превращаю ее в топливо. Поэтому сейчас я воспринимаю тот период как очень болезненный, но полезный урок: доверяй — но проверяй всё сама, до последней строчки в составе.
— Как изменилась твоя работа с добавками и питанием после этой истории?
— Кардинально. Сейчас ни одна банка не попадает ко мне в сумку, пока я сама не изучу состав, не сверю каждую строчку со списком запрещенных веществ. Мы консультируемся со специалистами, все, что я принимаю, максимально прозрачно и проверено.
Питание тоже выстроили более грамотно: теперь меньше надежды на «чудо-бады», больше — на обычную еду, режим и восстановление. Да, это дольше и сложнее, но зато я сплю спокойно.
— Как вообще заново начинать тренироваться после двухлетнего простоя?
— Сначала — ужасно. Ты приходишь в зал, берешь гриф, который раньше казался разминкой, а он «тянет» руки вниз. Мышцы забыли нагрузку, связки слабые, технические ошибки лезут отовсюду. Я ловила себя на мысли: «Как я вообще когда‑то поднимала такие веса?»
Но в какой‑то момент организм вспомнил. Сначала прогресс идет рывками — минус 20 килограммов, минус 15 от прежних максимумов. Потом чувствуешь, что тело снова становится «тяжелоатлетическим»: движения собираются, появляется уверенность, спина держит, ноги «едут». Это очень приятное чувство — как будто возвращаешься домой после длинной дороги.
— При этом ты всего за полгода после возвращения вышла на уровень серебра чемпионата Европы. Ты сама ожидала такой быстрый результат?
— Нет. Если честно, я бы и четвертому-пятому месту обрадовалась, учитывая паузу. Мы с тренером ставили задачу: показать максимум на сегодняшний день и не травмироваться. Но, видимо, те годы до дисквала, когда я вкалывала без остановки, никуда не делись — база осталась.
Когда позже пересмотрела свою попытку, поняла, что потенциал есть и запас тоже есть. Это, наверное, главное, что я вынесла из Батуми: я еще далеко не на своем потолке.
— Ты сказала, что могла побороться за золото, если бы засчитали второй подход в толчке. Там не было чувства, что тебя «строже» судят?
— В моменте, конечно, было очень обидно. Ты выходишь, делаешь попытку, чувствуешь, что в целом она рабочая, а потом видишь красные огни. На эмоциях кажется, что к тебе придираются. Но уже после, когда пересматриваешь видео, понимаешь: да, были моменты, к которым судьи могли зацепиться.
Сейчас я стараюсь вообще не зацикливаться на судействе. Моя задача — делать так чисто, чтобы не оставить им повода сомневаться. Тогда и вопросов не будет.
— В 2021‑м ты выступала до 76 кг, теперь — до 86. Насколько ты изменилась вне спорта — просто как человек — за эти годы?
— Сильно повзрослела. Тогда я была девчонкой, которой всё давалось через режим «вперед и только вперед»: тренировка, сборы, старт, снова тренировка. Сейчас я больше думаю о том, зачем мне все это, какие цели стоят дальше, что я хочу оставить после себя.
Раньше любая неудача казалась концом света. Сейчас я воспринимаю это как часть пути. Да, больно, да, иногда несправедливо, но это спорт. Главное — не предавать себя и свои принципы.
— Ты говорила про «незакрытый гештальт». Что это для тебя?
— Это, в первую очередь, история с Олимпийскими играми. Я уже несколько раз была в шаге от того, чтобы побороться за путевку — менялись весовые категории, происходили политические истории, дисквалификация… Такое ощущение, что постоянно что‑то выбивает.
И вот этот незакрытый вопрос — «смогу ли я когда‑нибудь выйти на олимпийский помост» — очень сильно меня двигает. Я не хочу через несколько лет говорить себе: «Ты могла, но не попробовала». Поэтому пока есть шанс, я буду за него цепляться.
— Сейчас, когда российскую команду вернули на международные старты, ты веришь, что Олимпиада для тебя все еще реальна?
— Верю, иначе просто не смогла бы каждое утро вставать и ехать на тренировку. Да, правила меняются, допуск — тема болезненная, никто ни в чем не уверен на 100%. Но я решила: свою часть работы я сделаю максимально честно. Буду поднимать такие веса, чтобы меня невозможно было игнорировать.
Все остальное — уже не в моей зоне контроля. Но если дверь приоткроется хотя бы на сантиметр, я постараюсь в нее зайти.
— Часто спортсмены говорят, что во время дисквалификации их спасают хобби. Чем жила ты, когда не было ни стартов, ни сборов?
— У меня всегда была любовь к технике, к скорости. Я увлеклась мотоциклами. Для кого‑то это просто железо, а для меня — ощущение свободы, когда ты выезжаешь за город, ветер, дорога, музыка в голове.
Мотоцикл помог переключиться, выплеснуть эмоции, которые накопились от обиды и бессилия. Парадокс: когда ты на трассе, ты максимально собран, потому что понимаешь, чем может закончиться ошибка. В тяжелой атлетике то же самое — на помосте у тебя есть один шанс, и нужно сделать всё идеально.
— Спорт и мотоциклы — оба вида активности рискованные. Ты не боишься травм?
— Сейчас я ко всему отношусь намного ответственнее. Если раньше могла сесть и поехать, не думая особо о защите, то теперь — шлем, экипировка, техника безопасности. В зале так же: больше внимания разминке, восстановлению, профилактике травм.
Опыт показал, что одно неверное решение может вычеркнуть из спорта надолго. Я уже потеряла два года, второй раз такой паузы не хочу.
— Какой момент в Батуми ты запомнила сильнее всего?
— Наверное, не саму попытку, а то, что было потом. Ты стоишь на пьедестале, играет музыка, поднимают флаги, и вдруг накрывает очень мощная волна — не эйфории даже, а облегчения. Как будто весь этот груз последних лет вдруг чуть‑чуть полегчал.
И в голове одна мысль: «Ты вернулась. Тебя снова видно. Теперь главное — не остановиться».
— Какие цели ты ставишь себе на ближайший год-два?
— Минимум — стабилизировать результаты в новой весовой категории, закрепиться в числе лидеров Европы и мира. Максимум — бороться за золото на крупных турнирах. Я знаю, что могу поднимать больше, чем показала в Батуми.
Сейчас у нас с тренером план: аккуратно, без резких скачков, подводить меня к тем цифрам, которые были до паузы, а потом идти дальше. Главное — терпение и здоровье.
— Что бы ты сказала себе той, двухлетней давности, которая только узнала о дисквалификации и бросила тренироваться?
— Сказала бы: «Не ломайся. Это не конец, как бы ни казалось. Скоро ты поймешь, зачем тебе дали этот период, и будешь благодарна себе, если не сдашься».
Тогда мне казалось, что жизнь закончилась. Сейчас понимаю, что без того провала не было бы нынешней меня — более устойчивой, взрослой и, наверное, более честной с самой собой.
— И последнее. Зачем тебе вообще всё это — тяжелая атлетика, боль, весы, режим?
— Потому что нигде больше я не чувствую себя настолько живой. Когда ты выходишь на помост, остается только ты и штанга. Нет оправданий, нет чужих мнений — есть факт: подняла или нет.
Это очень честный спорт. Он не про красивые истории, он про ежедневный труд. И пока у меня хватает сил и желания вставать к помосту, я буду это делать. У меня еще много незакрытых гештальтов — и с системой, и с самой собой.